Год надежды

Есть такая традиция, каждый год под бой курантов загадывать желание. Моим пожеланием, может, слегка иррациональным, на 2018 год был успех антиправительственных волнений в Иране. Такой уж я человек, – для меня любое хоть сколько-нибудь массовое протестное движение это, прежде всего, надежда, а потом уже всё остальное. Пускай я почти ничего не знал о требованиях митингующих, — информации и сейчас недостаточно, — пускай на первый взгляд страшно далёк Иран от наших северных реалий, но надежда иррациональна, такова её суть.

Иранские, а следом и московские официальные лица мигом нашли в народных выступлениях заграничный след и руку мировой закулисы. Спорить здесь не о чем и не с кем, — люди отрабатывают хлеб с маслом.

Кремлёвские, а чуть погодя и иные политтехнологи живо определили, кто стоит за чьей спиной. Для них вполне очевидно, что протестующие стремятся усилить модернизацию страны, вернуться к идеалам исламской революции, ослабить роль клерикалов и, — с помощью компартии, — вернуть шаха на трон. Спорить или опровергать всё это нужды нет. Достаточно согласиться со всеми оптом и перейти к нашим делам.

Многие симпатичные мне люди хотели бы для России европейского будущего. Жаль, но эта возвышенная мечта плохо рифмуется с настоящим. А настоящее таково, что экономическая и политическая ситуация в Иране и есть будущее России. И это – плохая новость прежде всего для путинского большинства, для бюджетников и для всех, кто любит стоять перед правительством на коленях, сжимая в руках бюллетень для голосования.

Экономика Ирана находится под непрерывным давлением со стороны США и Европы уже почти 40 лет. За это время санкции практически постоянно, с символическим перерывом в 1990-е, усиливались. Апогея противостояние достигло в нулевые, когда в ответ на ядерную программу к санкциям подключилась ООН. В 2015 году по итогам так называемой «ядерной сделки» многие ограничения были сняты. Особенно важным было поколебавшее мировые котировки размораживание нефтяных поставок.

Плохая новость для всех, кто верит в силу избирательного процесса, состоит в том, что положение трудящихся в Иране за прошедшие с ослабления санкций 2,5 года только ухудшилось. Именно резкий скачок цен на продукты стал поводом для первых выступлений в Мешхеде. И вывод здесь может быть только один – не от того плохо живём, что санкции. Снимут санкции, а их однажды обязательно снимут, — лучше жить не станем.

Политическая система в Иране имеет свои особенности. Например, институт аятолл, имеющих непререкаемый вес в управлении государством, и наличие Корпуса стражей исламской революции заставляет многих считать Иран современной теократией. Однако, в Иране существует и избираемая населением светская власть со всеми атрибутами: президентом, парламентом и проч. По-видимому, фальсификации на выборах в Иране меньше привычного нам размаха, но это с лихвой искупается сложной системой электоральных фильтров, допускающих к выборам только лояльных кандидатов. Но, так или иначе, ключевой чертой политической жизни Ирана является отсутствие возможности для действенного легитимного протеста против политики власти.

Суть надежды в её иррациональности. В этом и секрет её, надежды, живучести. Но если надежда на лучшую жизнь не ведёт к рациональному действию, то это простой внутренний диалог. Бесплодные мечтаний о том, что было бы, если бы. Sapienti sat.

Ибац Синий Язык